Клюева Варвара
Бестолочь

Lib.ru/Остросюжетная: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Оценка: 6.73*80  Ваша оценка:


   Варвара Клюева
   Бестолочь
  
   Валентина с трудом вынырнула из кошмара, но от усталости не смогла проснуться окончательно. Зависла между сном и явью, словно аквалангист, оттягивающий момент всплытия. И погружаться страшно (вдруг там поджидает давешняя барракуда?), и выскакивать на поверхность обидно (доведется ли сегодня еще поплавать?).
   Сквозь неплотную пелену дремы до сознания донеслось знакомое клацанье ватерклозетного спуска, следом — шум низвергающейся Ниагары. "Мать колобродит", — сонно подумала Валентина, и в ту же минуту ее выбросило из постели, точно выкидное лезвие из рукоятки финского ножа. Мать уже полгода как умерла!
   Валя попыталась нашарить ногой тапочки, не нашарила, нагнулась, наступила на подол ночнушки и рухнула на пол, попутно задев стул. От грохота, казалось, содрогнулся дом. Валентина оцепенела. Ошалевшее сердце в истерике билось о грудную клетку, стук в ушах и клокотанье Ниагары в туалете мешали прислушаться, но она все-таки различила осторожные шаги, удалявшиеся ко входной двери. Вот тихо повернулась ручку... скрипнули петли... негромко щелкнул замок... и тут же унитаз, судорожно всхлипнув напоследок, замолк... Тишина.
   Прошло еще минуты три, и Валя сообразила, что неплохо бы ей встать с пола. Даже если неизвестный щелкнул замком нарочно, а сам никуда не ушел, даже если квартира набита злоумышленниками, холодный линолеум не сулит ей ни покоя, ни здоровья, ни безопасности. Она поднялась сначала на четвереньки, потом, не без помощи злополучного стула, на ноги. Метнулась к выключателю, зажгла свет, приоткрыла дверь из комнаты и пискнула в черную щель:
   — Кто здесь?
   Молчание.
   Валентина огляделась в поисках оружия, не увидела ничего более подходящего, чем настольная лампа, и, прихватив ее с собой, вышла в коридор. В туалете — никого. В ванной — никого. На кухне — тоже никого. И никаких следов недавнего постороннего присутствия. Пол чистый, стол чистый, все шкафчики и полки закрыты, на спинке кресла — ее вязаная шаль, в раковине — забытая чашка из-под чая. "Может, никого и не было? — с надеждой подумала Валя. — Может, меня все-таки догнал кошмар?"
   Несколько успокоенная, она вышла в коридор, и тут увидела свисающую с гвоздя дверную цепочку. Надежда лопнула, как мыльный пузырь.
   Валентина много чего могла забыть по рассеянности. Помыть чашку, удобно поставить тапочки перед кроватью, повесить на плечики одежду... Но только не закрыть дверь на цепочку. Что-что, а эту привычку мать в нее вколотила с детства. Валя поморщилась, отгоняя воспоминание о том, как моталась из стороны в сторону ее голова от тяжелых материнских затрещин. "Опять, дрянь, на цепочку не закрылась! Я тебе сколько раз говорила, бестолочь? Сколько раз? Отвечай!"
   Нет, на цепочку она закрылась бы, даже если бы приползла домой полумертвая. Никуда не денешься: в квартиру проник неизвестный злоумышленник.
   Валентину зазнобило, и она вернулась на кухню поставить чайник. Часы показывали половину пятого. О сне сегодня можно забыть.
   Накинув на себя шаль, она ополоснула чашку, положила в нее пакетик с чаем и, устроившись в кресле, подтянула колени к груди. Озноб не проходил.
   Кто этот незваный ночной гость? Зачем он забрался в квартиру? И главное — как? Ключей от своего жилья Валентина никому не давала. Друзей у нее не было, а родственников не осталось. Тетка Нюра умерла за полтора года до матери, дед с бабкой — еще до Валиного рождения, а отец утонул, когда ей было пять лет. Может быть, осталась какая-нибудь родня с отцовской стороны, но Валя о них ничего не знала, кроме того, что они "деревенские алкаши, похлеще, чем был твой папаша". Словом, некому было Валентине вручать ключи от своей квартиры.
   Злоумышленник, конечно, мог их подобрать, но как быть с цепочкой? Получается, он забрался сюда до Валиного прихода? По идее, в этом нет ничего невозможного — она вернулась домой дико усталая, засыпая на ходу, едва осталось сил раздеться и постелить... Но почему он ждал почти четыре часа, чтобы уйти? Профессиональному квартирному вору хватило бы нескольких минут, чтобы убедиться: брать здесь нечего. Да и не полез бы профессионал в случайную квартиру...
   А кто полез бы? Маньяк-убийца или насильник? Но ни тот, ни другой не стал бы бережно хранить сон хозяйки на протяжении четырех часов и не удрал бы пугливо, поняв, что она проснулась.
   Закипел чайник. Валентина, обжигаясь, выпила одну чашку, потом вторую и наконец согрелась. А, согревшись, немного расслабилась. Инцидент с вторжением казался теперь полнейшей нелепостью и оттого перестал быть таким пугающим.
   Скорее всего, это начинающий воришка присмотрел с вечера квартиру с темными окнами и решил попытать счастья, если хозяева не появятся до ночи. Валентина, вернувшаяся в начале второго, застигла воришку врасплох и наверняка напугала до потери пульса. Он спрятался в прихожей во встроенном шкафу — больше просто негде — и просидел там ни жив ни мертв от страха четыре часа. Может, время от времени и пытался выбраться, но малейший скрип загонял его обратно. А потом беднягу приперло так, что ему стало не до страха. Переполненный мочевой пузырь — зверская пытка, тут решишься на что угодно, лишь бы облегчиться. Или это был приступ медвежьей болезни?..
   Она устроилась в кресле поудобнее и поняла, что улыбается. Злополучный злоумышленник больше не вызывал ни страха, ни гнева — одно лишь снисходительное сочувствие.
   И Валя не заметила, как уснула.
  
   Присутствие духа не изменяло Валентине весь день — до той самой минуты, когда она вышла из лифта и достала ключи от квартиры. Тут-то ее и накрыл невыразимый, иррациональный ужас. Как ни объясняла она себе, что неудачливый вор ни за какие коврижки не вернется больше в этот дом, рука отказывалась вставлять ключ в замочную скважину. Выписывала кренделя, как заколдованная, обходя заветное черное гнездо по расходящейся спирали.
   "Должно быть, это и называется интуицией, — подумала Валентина. — По идее, мне следовало бы сейчас развернуться и бежать, что есть сил. Только вот куда? Куда прикажете бежать абсолютно одинокой девушке, у которой нет даже мало-мальски близких знакомых? Девушке, для которой мучителен самый невинный и безличный диалог, вроде обмена мнениями о погоде? Да, мой дом перестал быть моей крепостью, но остался единственным пристанищем".
   Валентине понадобилось полчаса, чтобы как-то справиться с собой и открыть дверь. Но победа не принесла ей ни триумфа, ни облегчения. Первым, что она почуяла, переступив порог своего жилища, был безошибочно узнаваемый табачный дух, сохранившийся, несмотря на открытую на кухне форточку. Нужно ли говорить, что Валя не курила, и не оставляла открытых окон, уходя из дома? Летом, в жару, наверное, могла бы в спешке забыть про форточку, но осенью, когда на улице меньше пяти градусов? Исключено. Как и многие худышки, Валя была болезненно теплолюбива.
   Еще одним фактом, подтверждающим незаконное проникновение в квартиру, были следы на пористом резиновом коврике в прихожей. Утром, перед уходом на работу, Валентина отмыла коврик до девственной голубизны, и если два грязных пятна сорок четвертого размера появились на нем не Святым Духом, то, без сомнения, оставлены злоумышленником.
   С тупым бесстрашием, вызванным отчаянием и усталостью, Валентина обошла квартиру и убедилась, что непрошеный гость ее покинул. Подпереть чем-нибудь входную дверь не представлялось возможным, поскольку она, вопреки традиции, открывалась наружу, но девушка продела в ручку веревку, концы которой завязала узлами и пропустила под дверью комнаты, которая, напротив, открывалась внутрь. А потом пошла на кухню — пить чай и думать.
   Все, кто когда-либо знал Валентину, — мать, тетка, подруги матери, одноклассники, учителя, соседи и, вероятно, сотрудники и работодатели, считали ее чуть ли не умственно отсталой. Единственным человеком, понимающим, насколько велико их заблуждение, была сама Валентина, но она так и не нашла способа донести эту истину до окружающих. Мало того, что на Валю нападал ступор всякий раз, когда необходимо было кому-то что-то сказать, так она еще становилась фантастически, просто по-клоунски неуклюжей, когда за ней наблюдали. Да наверное, иначе и быть не может, когда ты с детства только и слышишь: "Ты как стоишь (сидишь, ходишь, несешь, везешь, шьешь, режешь, копаешь)? Кто так руки (голову, бидон, иголку, нож, лопату, спички) держит, бестолочь? Вот ведь наградил Бог дочуркой, прости Господи!"
   Но, оставаясь наедине с собой, Валентина преображалась. Становилась ловкой, умелой, внимательной, а главное — умной. Всю жизнь ее единственным спасением от враждебного мира, ее друзьями и советчиками, ее прибежищем были книги. С детских лет Валентина каждую свободную минуту проводила в читальном зале. Приносить чтиво домой, с тех пор как мать бросила библиотечные книги в помойное ведро, она не решалась. А потом, устроившись на работу и обзаведясь закутком, где можно было хранить личные вещи, едва ли не ежедневно покупала себе томик-другой. Как-то она прикинула, что за двадцать семь лет жизни прочла не меньше пяти тысяч одних романов, не говоря уже о повестях, рассказах, статьях, эссе и стихотворениях, а это, как ни суди, весьма солидная цифра. Потом она их раздавала или относила букинисту. Что бы там ни говорила мать, презиравшая и высмеивавшая книжную премудрость, книги — лучшая пища для ума, а значит, ум Валентины был вскормлен превосходно. И теперь самое время им воспользоваться — если, конечно, она не хочет спятить или умереть от страха.
   Итак, что мы имеем? Какой-то человек (не дух же, в самом деле!), предположительно мужчина, второй день подряд непонятным образом проникает в квартиру Валентины, недвусмысленно заявляет о своем присутствии и исчезает, не прихватив с собой и не оставив ничего, что указывало бы на цель его визита. Возможных вариантов, похоже, всего два. Первый: он разыскивает нечто, представляющее для него ценность, настолько большую, что его не заботят последствия его, мягко говоря, не одобряемой обществом деятельности.
   Против этой версии свидетельствовали, во-первых, оставленный им порядок в вещах и обстановке, во-вторых, крайняя и очевидная бедность хозяйки и, в-третьих, пустота квартиры, в которую Валентина въехала три месяца назад. Прежние жильцы вывезли все, не бросили ни единой безделушки, ни даже гвоздя в стене. В пользу первой версии говорили оказавшиеся у незнакомца ключи — они могли ему достаться от старых хозяев, поскольку замок Валя не меняла, — и полнейшая абсурдность варианта номер два. Потому что вариант номер два предполагал, что действия злоумышленника направлены лично против Валентины.
   У Валентины, как уже упоминалось, не осталось родственников, не было друзей и даже просто близких знакомых. Но у нее также не было врагов и недоброжелателей. Зависть, злобу, ненависть, мстительные чувства люди, как правило, питают к тем, кто в чем-то их превосходит, — в силе, в ловкости, хитрости, уме, изворотливости, влиянии на других. К тем, у кого больше власти, престижа, известности, достатка и прочая, и прочая.
   Валя в глазах окружающих выглядела слишком ничтожной, чтобы обращать на нее внимание. Из всего, что она имела, самым значительным, пожалуй, был долг в миллион рублей, которые она, а вернее, волокущая ее за руку подруга матери тетя Люба взяла (на имя Валентины, разумеется) в банке на лечение матери. От тех денег давно осталось одно воспоминание, все съели дорогие лекарства, анализы, процедуры, операция, больничное койко-место, деликатесы, доктора, сиделки, похороны и поминки. Для того чтобы выплачивать долг и проценты, Валя была вынуждена устроиться на две ставки — она мыла полы в туалетах популярного трактира "Сено-солома", и все равно после смерти матери ей пришлось поменять "сталинку" у метро "Электрозаводская", на квартиру в блочно-панельном доме в получасе ходьбы от "Бульвара Дмитрия Донского". Львиную долю полученной доплаты она отнесла в банк, скостив долг наполовину. Если бы не эти деньги, то после всех выплат от ее заработка оставалось бы меньше двух тысяч в месяц, а это, согласитесь, далеко от прожиточного минимума. Прожить-то на них Вале, может быть, и удалось бы, поскольку она не пила, не курила, бесплатно обедала в трактире и одевалась в секонд-хенде, но вот покупать книжки — едва ли. А без книг ей жизнь была не в жизнь.
   Три примитивных самодельных стеллажа с книгами — потрепанными дешевыми изданиями, приобретенными, главным образом, у старушек, приторговывающих на рынке, — были единственным "излишеством", которое позволила себе Валентина. В остальном убогость обстановки ее квартиры заставила бы прослезиться аскета из аскетов.
   Что касается самой квартиры, то она Вале не принадлежала. Мать на смертном одре вырвала у нее клятву не приватизировать квартиру ни при каких обстоятельствах. "Обманут ведь тебя, дуру несчастную! А то и прикончат, неровен час. Господи, как же ты без меня проживешь-то, бестолочь?" Валя тогда подумала, что как раз при матери-то никакой жизни у нее не было, но обещание умирающей дала и нарушить его не посмела — как ни уговаривала ее милая дама, подыскивающая ей варианты обмена. Теперь же Валентина впервые ощущала нечто вроде благодарности по отношению к матери: по крайней мере, можно не опасаться происков со стороны неведомых наследников.
   Впрочем, собственность, имеющая какую-никакую рыночную ценность, у Вали все же была. Пятьдесят соток земли и домик в Подмосковье, унаследованные через мать от тетки Нюры. Если бы не скверная экологическая обстановка (с одной стороны от участка — химзавод, с другой — городская свалка) и не "дороги местного значения", превращавшие поездку и туда и обратно в долгое тяжелое путешествие, эти лакомые полгектара стоили бы, наверное, целое состояние. Но без сослагательного наклонения цена земли была смехотворной. "Две тыщи баксов и оформление за ваш счет", — вот лучшее предложение, которое получила мать, когда они с Валентиной отчаянно искали деньги на операцию. Может быть, две тысячи долларов — не такая уж и мелочь, но это если не учитывать многочисленные визиты в эту глушь, взятки землемерам и конторским чиновникам, официальные пошлины на оформление сделки. А если их учитывать, то сделка становилась просто-напросто убыточной.
   Вероятно ли, что за минувший год положение вещей в том медвежьем углу изменилось и Валина земля возросла в цене? Вообще говоря, вполне. Свободной земли в Подмосковье все меньше и меньше, спрос на нее растет... Но это совершенно не объясняет появления неизвестного злоумышленника в Валином доме. Что ему тут делать? Красть документы? Так по нынешним временам продать землю по краденым документам можно только безнадежному лоху. Все остальные нанимают юристов, чтобы гарантировать чистоту сделки.
   Тем не менее Валентина, с трудом извлекши из-за двери концы веревки с узлами, добралась до ветхого комода и убедилась, что документы на месте. Стало быть, кража отпадает. А значит, отпадают и лица, заинтересованные в ее земельном участке. Чего они могут добиться, если напугают ее до смерти или сведут с ума? Перехода ее собственности государству? Но вырвать что-либо из лап государства гораздо сложнее, чем склонить одинокую бедную девушку к продаже участка по смехотворно низкой цене. Явись кто-нибудь два дня назад к Валентине и предложи ей тысячу долларов в обмен на генеральную доверенность, она согласилась бы, не раздумывая. Еще спасибо сказала бы благодетелю, приплатившему ей за избавление от обузы. В ее положении и тысяча — большие деньги.
   В общем, корыстные мотивы можно смело исключить. Но что остается? Что, кроме корыстного мотива, может руководить злоумышленником? Месть? Ерунда! Валентина за свою жизнь никого не убила, не обокрала, не подсидела, не оболгала, не совратила, не оскорбила. И даже не имела возможности сделать что-либо из перечисленного. Кто и за что стал бы ей мстить? Вот мать — другое дело, она умела наживать врагов, но нужно быть полным психом, чтобы мстить умершей женщине, пакостя ее ни в чем не повинной дочери.
   С другой стороны, откуда Валентине знать, что она не имеет дела с полным психом?
   "Ну нет! — строго сказала себе Валя. — Если искать объяснение происходящему, то объяснение здравое, иначе можно и самой спятить. Скорее всего, злоумышленник приходил не по мою душу. Предположим, прежние жильцы как-то оставили квартиру под присмотром своего знакомого. А этот знакомый устроил в стене или в полу тайник и спрятал какую-то ценность. А потом уехал далеко и надолго, может быть, даже умер. Но перед смертью успел рассказать другу, приятелю или просто случайному человеку про клад, спрятанный в этом доме. Только точного положения тайника он не помнил. или помнил, но назвал какие-нибудь ненадежные ориентиры — вроде мебели, которую вывезли. Вот кладоискателю и приходится таскаться сюда, как на работу, и простукивать стены, полы и потолки".
   Обрадовавшись своей складной выдумке, Валентина приняла твердое решение завтра с утра пораньше вызвать слесаря и поменять замки, после чего отправилась спать почти успокоенная.
  
   Валентина работала шесть дней в неделю по шестнадцать часов и, естественно, здорово уставала. Но эта усталость не шла ни в какое сравнение с изнуренностью тех дней, когда жива была мать. За единственный выходной, день блаженного безделья наедине с увлекательной книжкой, когда никто не брюзжит, не пилит и не дергает ежеминутно, Валя успевала полностью восстановить и душевные и физические силы.
   Этот выходной стал исключением. Вызов слесаря, сменившего оба замка, и полчаса, проведенные в его обществе, совершенно истощили ее нервную систему. Но и после ухода слесаря расслабиться не получилось. Несмотря на новые замки, Валентина то и дело ловила себя на том, что настороженно прислушивается к любому шороху за дверью. Сосредоточиться на перипетиях судеб книжных героев было решительно невозможно. Уборка и небольшая постирушка тоже не принесли успокоения. Ночной сон, тревожный и рваный, довершил процесс превращения здоровой молодой женщины в измученную неврастеничку.
   Рабочий день тянулся бесконечно. К вечеру Валентина еле ползала, но все равно ждала окончания смены с ужасом. Что ждет ее дома? А если опять чужие запахи и открытая форточка? Или, хуже того, взломанные замки? Нет, самое страшное, если где-нибудь в подъезде подкарауливает озлобленный мужик, не сумевший попасть в квартиру. Стукнет по голове чем-нибудь тяжелым, вытащит ключи, а Валентину бросит истекать кровью на лестничной площадке. Или затащит в квартиру, свяжет, да так и оставит... Господи, как тяжело жить на свете совсем одной! Может, плюнуть на все и напроситься ночевать к тете Любе? Нет, только не это! Валя и на гераклов-то подвиг в виде переезда во многом решилась, чтобы удрать от материной подруги подальше. И от телефона из-за нее же отказалась. Лучше умереть, чем хотя бы час терпеть общество этой броненосной бабы!
   Однако по мере приближения к дому Валина решимость потихоньку испарялась. Может, смерть и лучше общества бесцеремонной особы, ломающей, словно тростинку, всякую волю к сопротивлению, а как насчет смертного ужаса? Как насчет невыносимого напряжения в ожидании неведомой жути? Пустынные темные улицы с редкими прохожими, шумная компания агрессивных пьяных подростков в подворотне, бомж, роющийся в помойных баках и что-то злобно бормочущий себе под нос, только усиливают ощущение полного одиночества и безнадежности перед лицом непонятной и оттого запредельно пугающей опасности.
   Но метро уже закрылось, а денег на такси у Валентины не было. Поэтому ей оставалось только молиться и надеяться — на крепость новых замков, на здравомыслие преступника, который, конечно же, не станет поджидать ее на лестничной клетке на виду у других жильцов, на шальную удачу в виде спутника-соседа, выгуливающего собаку...
   Удача не была к ней настолько добра, и в подъезд, а потом и в лифт Валя вошла одна. Хотя одна — это все же лучше, чем с каким-нибудь подозрительным незнакомцем. Кроме того, к немыслимому облегчению девушки, никто не поджидал ее у двери. Вдохновленная и одновременно испуганная пустынностью лестничной клетки, Валентина стремительно одолела замки и захлопнула за собой дверь.
   Первым, что она почувствовала, был запах табака — слабый, почти выветрившийся, но все-таки различимый. Горло Валентины перехватил спазм, от бешеного пульса в голове зашумело, но девушка каким-то чудом сумела пересилить себя и осмотреть квартиру. Никого. В комнате и на кухне — полный порядок, форточки закрыты. В туалете чисто — ни грязных следов, ни плавающих в унитазе окурков. В ванной — небольшой беспорядок, оставшийся после вчерашней постирушки: на трубе и веревках — высохшее белье, в тазу — отжатое, ждущее своей очереди на просушку.
   Может быть, ей померещилось? Может быть, запах табака — глюк, порожденный разыгравшимся от страха воображением? А грязные следы, оставленные позавчера на коврике, — тоже глюк? А спуск воды третьего дня?
   "Я не сумасшедшая! Не сумасшедшая!"
   Валентина медленно вернулась в прихожую, открыла стенной шкаф и обмерла.
   В углу, за плечиками с ее пуховиком стоял черный-пречерный негр. С огромными вывороченными губами, распластанным носом и яркими красно-белыми полосами боевой раскраски по всему лицу.
   Секунду-другую и Валя и негр стояли неподвижно, потом он беззвучно протянул к ней руки в черных перчатках и обхватил ее шею. Сжал ли черный человек пальцы на ее горле, Валентина так и не узнала, потому что немедленно лишилась чувств.
  
   Ведущая "Ночного канала" с дурацкой восторженностью соблазняла зрителей прелестями грядущей программы. Впечатав большой палец в кнопку пульта — словно клопа раздавил, Мыльник с ненавистью посмотрел на трубку мобильного. Трубка молчала, хотя, по его прикидкам, должна была разразиться тактами "Прощания славянки" еще час назад. Что-то пошло не так. Неужели он ошибся в расчетах? Но где?!
   Допустим, у этой идиотки железные нервы. Где-то он слышал: чем ниже интеллект, тем примитивнее нервная система. Допустим, девка спала, как пьяный капрал, и попросту не слышала, что по ее квартире расхаживает чужой. И на следующий день не заметила ничего подозрительного. Хотя если не заметила, то зачем, спрашивается, поменяла замки? Ну, ладно, предположим, ею руководила безотчетная тревога, импульс из подсознания, которое, в отличие от сознания, восприняло посторонние звуки и запахи. Но уж сегодня-то, когда воочию увидела в своем шкафу мужика в маске, когда мужик схватил ее за горло, должна же она была испугаться! Ведь не совсем же слабоумная: все-таки среднюю школу худо-бедно закончила... Так почему, спрашивается, она не вызывает милицию?
   Не выдержав пытки ожиданием, он позвонил сам.
   — Новости есть?
   — Нет, шеф.
   — Не мог твой человек проворонить вызов?
   — Исключено. Да и потом, она не выходила из квартиры, а телефона у нее нет.
   — Ты уверен, что она там не окочурилась?
   — Сто процентов. Я, уходя, пощупал пульс. Опять же свет в комнате два раза включали и выключали.
   — Ну, и какого черта она себе думает?!
   — Не знаю, шеф. Бабу разве поймешь?
   — Болван! — в сердцах бросил Мыльник и отключился.
   Вот! И этот туда же! До чего все-таки живучи дурацкие мифы. "Бабу разве поймешь? Чужая душа — потемки. Голова — предмет темный и исследованию не подлежит". И это сегодня, в эпоху нейролингвистического программирования! Почти сто лет спустя после появления бихевиоризма! Если уж людям во что-то хочется верить, никакие научные изыскания, эксперименты, разумные доводы их не переубедят.
   Взять, к примеру, босса. Ушлый мужик — хваткий, дотошный и в общем-то неглупый. Но до чего ретроград!
   — Не верю я в эти многоходовые комбинации. Мой опыт говорит, что самые простые решения — самые верные. Жизнь иной раз и на ровном-то месте преподносит сюрпризы, а уж ежели ее усложнять, можно в таких остаться дураках!
   Битых три года Мыльник доказывал этому упрямому борову, что его "простые решения" устарели, стали нерентабельными. Что глупо отказываться от возможностей, открытых исследователями тайных пружин, управляющих поведением человека. Что законы психологии так же надежны, как закон всемирного тяготения, и у любого индивидуума не больше шансов отойти от собственных стереотипов, чем у какой-нибудь планеты сойти с орбиты.
   И вот неделю назад лед тронулся.
   — Складно излагаешь! — Босс шумно вздохнул и откинулся на спинку кресла. — Мне, правда, мой вариант по-прежнему кажется более надежным, но, должен признать, доводы у тебя убедительные. Что же, дерзай, товарищ Бендер! Только учти: сорвешь мне операцию, я тебя самого отправлю сортиры чистить. Ну, а если дело выгорит, создам под тебя отдел, и внедряй на здоровье свои гениальные задумки.
   Мыльник ликовал. Он все-таки продавил фишку и получил свой шанс! Мысль о том, что шанс может оказаться первым и последним, его не пугала. Он все продумал, все рассчитал, собрал всю необходимую информацию. Невероятно, чтобы такой великолепный, такой тщательно разработанный план дал сбой.
   Так почему же эта глупая курица третий день не обращается в милицию? Мозги от мытья сортиров окончательно засорились? Ну ничего, он придумает, как их прочистить. Если она завтра опять потащится по своему неизменному маршруту дом—работа—дом, не завернув к участковому, он устроит ей такой ужастик — с визгом поскачет в отделение!
  
   А Валентина, как ни странно, тем временем крепко спала. Очнувшись после столкновения с "негром", она на время будто рассудком повредилась — металась по квартире перепуганным зверьком, не понимая, что делает, где находится, о чем думает... Паника выжгла остатки сил, и сон навалился внезапно, как наваливается темнота, если в ванной вдруг перегорит лампочка. Глубокий, без сновидений.
   И хотя длился он не так уж долго, всего-то часа три, проснулась Валентина другим человеком. Отдохнувшим, собранным, решительным. Она по-прежнему не понимала, кто и почему ее преследует, но ужас и чувство беспомощности растаяли, уступив место тому особому состоянию духа, которое приходит вместе с особенной ясностью сознания.
   Чего бы ни добивался ее таинственный враг, смерть Валентины в его планы не входила. По крайней мере, пока. А раз речь не идет о спасении жизни, почему бы не принять игру, навязанную неведомым противником? В том, что он именно играет с ней, словно кошка с мышью, сомнений не осталось. Валентина всегда возвращалась с работы примерно в одно время, и злоумышленник наверняка об этом знает. В первый раз еще можно было допустить, что она застигла его врасплох, но теперь совершенно очевидно: он ее ждал. Ждал нарочно, чтобы напугать. И все прошлые его визиты преследовали ту же цель.
   Гадать, зачем ему это нужно, не имеет смысла — у Валентины просто не хватает информации. Может быть, это месть. Может быть, какой-нибудь кузен со стороны отца хочет свести ее с ума, чтобы добиться опеки и получить таким образом право на Валину жилплощадь. Может, так развлекается "запавший" на нее псих... Хотя на психа не похоже: чувствуется за его действиями некий трезвый расчет.
   А там, где есть расчет, есть и логика. И эту логику можно понять, даже не обладая всей информацией. Если с Валентиной ведут игру, значит, от нее ждут каких-то ответных действий. Нужно сообразить, каких именно, и поддаться, пойти по предложенной дорожке. Но не до конца, а до того поворота, откуда просматривается конечная цель противника. А там... Там будет видно.
   Как должна вести себя девушка, которую сильно напугали? Звать на помощь. Кого? Да кого придется — родных, соседей, случайных прохожих. Нет, тут что-то не так... При таком множестве вариантов противник не может рассчитывать, что она обратится за помощью к тому, к кому нужно. Например, к соседям справа, а не слева и не напротив. Или ему это все равно? Но тогда... Милиция! Ну конечно же! Кому бы она ни пожаловалась, ей непременно посоветуют вызвать милицию.
   Самой Валентине эта мысль даже в голову не пришла: милиционеров она боялась еще больше, чем врачей, учителей, контролеров и работников жэка. Да и потом, чем ей поможет милиция? Охранять Валю не станут, а расследовать тут как будто нечего. Ей не причинили никакого видимого ущерба: не избили, не изнасиловали, ничего не украли, не испортили. Кто-то залез в квартиру? А где доказательства? На нее напали, схватили за горло? А где следы? Словом, нет Валентине смысла обращаться в милицию.
   Но это она так думает, а она — девушка с особенностями. Нормальные же люди на ее месте вызвали бы милицию не рассуждая. При пожаре звоните 01, при незаконном проникновении в квартиру — 02. И злоумышленник наверняка ждет от Валентины этого шага. А значит, именно так ей и надлежит поступить, если она хочет понять, в каком направлении ее гонят.
   С утра в трактире мало посетителей, и начальство, наверное, не станет возражать, если она на час-полтора уйдет с работы...
  
   Участковый — рыхлый одышливый дядька предпенсионного возраста — слушал ее рассказ, не скрывая скепсиса. Казалось бы, Валентина, которой пришлось собрать всю силу духа, чтобы прийти сюда и изложить свою историю, должна была окончательно сникнуть, но она неожиданно для себя разозлилась. Оторвала взгляд от мысков своих ботинок и дерзко посмотрела прямо толстяку в глаза.
   — Вы мне не верите?
   — Как бы это помягче выразиться, мнэ... Валентина Васильевна. Скажем так, ваш рассказ вызывает у меня некоторые сомнения. Знали бы вы, как часто гражданочки с мнэ... неустроенной личной жизнью (толстяк осклабился, а Валя густо покраснела) обращаются в милицию с жалобами на неизвестных мужчин, которые их преследуют. Вы сами говорите, что свидетелей у вас нет, а следов ваш таинственный "негр" не оставил. Но дело даже не в этом... Я готов допустить, что вам ничего не пригрезилось и вы рассказали чистую правду. А мне что прикажете делать? Врагов у вас, по вашим же собственным словам, нет, брошенных или женатых поклонников — тоже, работаете вы уборщицей, дорогу перейти никому не могли... Конечно, у вас есть право написать заявление, и я обязан буду его принять, но какой в этом прок, если вы не дали мне ни единой зацепки?
   — Что же мне делать?
   — Ну... Я бы посоветовал обратиться к частным детективам, но вы же скажете, что вам это не по средствам?
   Валентина кивнула. Участковый развел руками. Но, когда она встала, собираясь уйти, он ее остановил.
   — Погодите! Как, говорите, называется ваш трактир? "Сено-солома"? Это у метро?
   Валя удивилась, но снова кивнула.
   — Знаете, я сегодня встречаюсь с приятелем, бывшим сослуживцем, — сообщил участковый, усилив ее недоумение. — Он нынче вспахивает ниву частного сыска, может, и посоветует что-нибудь дельное. У вас кормят-то прилично? Ну, так я приглашу его посидеть в вашем заведении. Вы вечером работаете? Вот и ладненько! Стало быть, до вечера.
  
   Валентина снова выглянула в зал, и на этот раз увидела толстяка-участкового. Он сидел за столиком у окна в обществе атлета с широченными плечами и выдающейся — во всех смыслах — челюстью. Валя проворно домыла пол, разбрызгала освежитель воздуха и побежала в свой закуток переодеться.
   Толстяк увлеченно поглощал оливье, время от времени обмениваясь короткими репликами со своим визави, и Валентину заметил не сразу. Минут пятнадцать ей пришлось подпирать стену, гадая, вспомнит ли он о ней вообще. Но вот страж порядка отвалился от тарелки, хлебнул пива, заозирался, и, увидев девушку, жестом подозвал ее к столу.
   — Знакомься, Шурик, это и есть наша потерпевшая... Присаживайтесь, Валентина мнэ... Васильевна. Я рассказал Александру мнэ... Вадимычу вашу историю, и он заинтересовался. Ну, вы тут покалякайте промеж собой, а я побежал. Вот ведь работа, ни днем ни ночью покоя нет, возьми ее нелегкая! Бывай, Шурик. Удачи вам, Валентина Васильевна!
   Он опрокинул в себя остатки пива и укатился. Обладатель выдающейся челюсти продемонстрировал Валентине американскую улыбку и попросил еще раз изложить обстоятельства дела, которое привело ее в милицию.
   — Видите ли, Валя... Можно я буду называть вас Валей? — сказал он, когда она закончила. — Я мог бы нажать на разные пружины и добиться для вас максимальной скидки на услуги нашего агентства. Но это все равно обойдется вам в пятьсот баксов в сутки. Дешевле не получится — начальство меня просто не поймет. А если я выложу деньги из собственного кармана, меня не поймет семья. Неужели у вас нет никого, кто одолжил бы вам пару тысяч? При известном везении этого вполне хватит...
   Валентина, потупившись, покачала головой.
   — Может, возьмете кредит в банке? — Не отступался атлет.
   — Я и так должна банку полмиллиона рублей. Больше не потяну. Работаю в две смены, чтобы проценты выплачивать.
   — М-да... Тогда, может быть, у вас остались от бабушек какие-нибудь старинные безделушки? Часы, вазочки, подсвечники?
   — Нет. Все мои предки — крестьяне, и не из богатых.
   — Неужели совсем ничего ценного нет?
   — Есть квартира. Неприватизированная, но ее, наверное, можно поменять с доплатой на какую-нибудь Щербинку.
   На этот раз головой покачал атлет.
   — Обмен — удовольствие долгое, а помощь вам нужна немедленно. К сожалению, в нашем агентстве железное правило: без аванса мы не работаем.
   — Еще есть земля и дом в Подмосковье, но на них трудно найти покупателей. Там плохая экология, и добираться очень неудобно. И даже если повезет с покупателем, на оформление сделки уйдет не один день...
   Атлет задумался.
   — А знаете, Валя, земля и дом — это неплохо. Я, пожалуй, готов вас выручить. Скажу семейству, что решил по случаю вложиться в недвижимость. В общем, давайте договоримся так: завтра часиков в одиннадцать вы подъедете в нашу контору на Каширке... Сможете отпроситься с работы?
   — Наверное.
   — Вот и славно! Захватите с собой документы на участок. У нас есть свой нотариус, он в два счета оформит доверенность. Я внесу аванс, и наше агентство — к вашим услугам. А сегодня я готов заехать за вами, когда закончится ваша смена, отвезти домой и проверить квартиру на предмет следов пребывания посторонних. В качестве подарка от фирмы.
  
   Александр вышел на крыльцо трактира и покачал головой. Жалко девку. И откуда только берутся такие бесхитростные дурочки? Он готовился к схватке, думал, придется разыгрывать целое представление — обволакивать, притуплять бдительность, заманивать. А она ведет себя доверчиво, точно кутенок, и не остановилась ни разу, не принюхалась подозрительно. Даже неловко как-то: все равно что младенца облапошил.
   С другой стороны, этот мир никогда не был добрым к доверчивым дурам, и не он, Александр, придумал его законы. Глупость и доверчивость в наше время — непозволительная роскошь, а за роскошь принято платить по самым высоким тарифам.
   Он сунул руку в карман, нащупал брелок с ключами от машины и подошел к приветливо пиликнувшему "фольксвагену". Нужно позвонить Мыльнику, доложить, что его расчеты оправдались. Жаль, между прочим. Высокомерный засранец и прежде-то норовил задрать нос выше некуда, а теперь, когда он того и гляди пролезет в высокое начальство, на него вообще управы не найдешь.
  
   "Выходит, весь этот кошмар мне устроили из-за злосчастного тетинюриного наследства?! Каких же деньжищ должна стоить тамошняя земля, чтобы ради нее затевать такую подлую и сложную игру? И какими извращенцами нужно быть, чтобы ее затевать, даже не попробовав самый простой и прямой путь — спросить у меня, за какую сумму я готова уступить свою латифундию? Да они наверняка только на подкуп участкового потратили больше!"
   Открытие никак не укладывалось у Валентины в голове. Настолько не укладывалось, что она готова была поверить в ошибочность своих выводов. А вдруг и толстяк-участковый, и его приятель-атлет не имеют отношения к художествам преследующего ее "негра"? Вдруг они действительно хотят ей помочь?
   В конце концов Валентина убедила себя, что должна действовать исходя из предположения виновности обоих. Развитие событий покажет, права она или нет, но даже если не права, ничего страшного. Она не причинит вреда невиновным и не ухудшит собственное положение. Правда, и не улучшит, но это можно будет поправить потом, когда станет ясно, что она ошиблась. Зато если она права, весь этот ужас скоро закончится, и мерзавцы получат по заслугам!
   "Куда тебе, дуре несчастной, тягаться со злодеями! — запричитал внутренний голос, поразительно похожий на материнский. — У них сила, деньги, влияние, башковитые адвокаты, а у тебя что? Раздавят, как букашку, и глазом не моргнут. Отдай ты им эту проклятую землю, пускай подавятся! Пропадешь ведь, бестолочь!"
   "Цыц! — мысленно прикрикнула Валентина на призрак матери, ожесточенно возя шваброй по кафелю. — Я не бестолочь! И землю не отдам. Может, тебе и хотелось бы, чтобы я в подтверждение твоей правоты всю жизнь мыла туалеты, но у меня другие планы. Этот участок должен стоить тысяч пятьдесят, не меньше. Иначе они не стали бы затевать свой триллер. Продам, расплачусь с банком и пойду учиться. Говорят, начинать новую жизнь никогда не поздно. А двадцать семь — вообще не возраст".
   Как именно нужно действовать, Валентина сообразила довольно быстро. Закавыка была в другом. Ей требовался союзник — человек, который выслушает ее, не перебивая, не критикуя и не предлагая своего плана спасения. Выслушает и согласится помочь. А где такого союзника найдешь?
   Валентина перебрала в уме всех знакомых — бывших одноклассников, учителей, соседей, сотрудников, приятельниц матери. И остановилась на Ларисе — менеджере кафе, где работала, пока жила на "Электрозаводской". Лариса была улыбчивой, спокойной, доброжелательной и ко всему прочему отличалась ненавязчивостью. Еще когда Валентина пришла устраиваться на работу, эта милая женщина осторожно поинтересовалась:
   — Вы уверены, что хотите работать именно уборщицей? Мы были бы рады видеть такую молодую симпатичную девушку среди наших официантов.
   Валя молча помотала головой, со страхом ожидая, что ее начнут уговаривать, расспрашивать, поучать. Но Лариса только посмотрела на нее сочувственно-понимающе и сказала:
   — Дайте мне знать, если передумаете.
   И больше к этому вопросу не возвращалась. Зато она всегда приветливо здоровалась с Валентиной, составила ей удобный график работы, когда мать заболела, помогла оформить справку для банка и устроиться на работу на новом месте, порекомендовав девушку своему приятелю из администрации трактира.
   Валя понимала, что степень ее знакомства с Ларисой не настолько велика, чтобы обременять бывшую начальницу своими новыми проблемами, но больше ей не к кому было обратиться. Остальные знакомые совершенно не годились в помощники в таком деликатном деле.
   Собравшись с духом, она взяла из специального шкафчика-сейфа ключи от бухгалтерии (бухгалтер давно ушла домой) и отправилась звонить.
  
   — Шеф, у нас проблемы. Час назад девица позвонила и сказала, что не приедет. Она не смогла найти документы на участок.
   — Что?! — Мыльник, мысленно подбиравший мебель для своего нового кабинета, не сразу сообразил, о чем толкует этот идиот Шурик, и не на шутку перепугался. Потеря документов — это катастрофа. Одним из самых веских аргументов в споре Мыльника с боссом были сроки. Мыльник гарантировал, что уложится в неделю, в крайнем случае в десять дней. У босса с его старыми добрыми методами на все про все ушел бы месяц. А за месяц информация о строительстве федерального шоссе, переносе свалки и устройстве на ее месте парковой зоны могла дойти до конкурентов, а то и просочиться в прессу. Другими словами, оперативность решала все, потому Мыльник и получил начальское "добро". Но если дура поломойка потеряла документы, то на их восстановление уйдет... — Постой, как это не смогла найти? Ты же говорил, что видел их у нее в комоде!
   — Видел. А теперь не вижу.
   — Ты что, у нее? А она где?
   — На работе.
   — Ты уверен?
   — Да. Я на всякий случай оставил человека за ней понаблюдать.
   — На какой такой случай?! Ты же вчера уверял, будто она купилась с потрохами!
   — Ну, уверял. Я и сейчас так думаю. Только ведь у баб мозги по-дурацки устроены, никогда наперед не знаешь, какой фортель они в следующую минуту выкинут.
   Мыльник заскрежетал зубами от злости, но терять время на пререкания с недоумком не стал. Нужно было срочно решать, как исправить дело, которое наверняка испортил этот самый недоумок.
   — Ты все осмотрел?
   — Разумеется! В квартире этих бумажек нет, можете не сомневаться.
   Так. Если позавчера документы были на месте, а после разговора с Шуриком исчезли, значит, девка ему не поверила. Нет, ну каким же надо быть кретином, чтобы не суметь провести сортирную поломойку! Ладно, с Шуриком разберемся потом, сейчас необходимо приструнить девку. Она решила с ним в игрушки поиграть? Ну так он устроит ей игрушки!
   — Ты помнишь план, который мы обсуждали вчера утром?
   — Это после того, как она не вызвала ментов? Помню.
   — Очень хорошо. Подключи еще пару ребят, проинструктируй их, и вечером приступайте. Только не перестарайтесь! Девка нужна мне живой и дееспособной.
  
   Валентина сбежала со ступенек трактира и повернула налево. Первый отрезок пути к дому ее почти не пугал: на шоссе даже ночью оживленное движение, да и метро пока работало, исправно исторгая из чрева города группки припозднившихся пассажиров. Настоящий страх поджидал двумя кварталами дальше — на узкой, скудно освещенной улочке, ведущей мимо пустой школы и детского сада к веренице домов-башен, отделенных друг от друга черными джунглями кустов и гаражей. После башен нужно было свернуть в аллею, высаженную вдоль длинного пруда, но в аллее стояли скамьи, на которых допоздна тусовалась молодежь, там идти было не так страшно. Потом начинались непредсказуемые дворы домов, заселенных в основном гегемонами. В этих дворах можно столкнуться с чем угодно: с полным безлюдием, с одинокими подвыпившими приставалами, с бесчувственными телами, с шумной гулянкой или пьяной дракой.
   Но ни до дворов, ни до аллеи Валентина не добралась. Когда она проходила мимо школы, из кустов у забора, оставшихся за ее спиной, выскочили две темные фигуры. В следующую секунду рот девушки зажала рука в черной перчатке. Мужской голос тихо предложил ей двигаться к стоящей впереди машине, болезненный тычок в позвоночник убедительно подтвердил приглашение. Но Валя, вместо того, чтобы подчиниться, неожиданно обмякла в руках похитителя. Мужик энергично выругался, но вынужден был подхватить оседающее тело.
   — Чего стоишь столбом? Помогай! — рыкнул он сообщнику.
   Вдвоем похитители споро дотащили Валю до темно-синего опеля с тонированными стеклами и втолкнули в салон, на заднее сиденье. Первый открыл переднюю дверцу, второй еще двигал девушку, освобождая место для себя, когда обоих ослепил свет невесть откуда взявшегося прожектора и оглушил усиленный матюгальником вопль:
   — Стоять!!! Милиция! Руки на крышу машины!
  
   Скажи кто-нибудь Мыльнику сутки назад, что он когда-нибудь так обрадуется встрече с боссом, он не поверил бы. Но сутки назад Мыльник был еще свободным гражданином, не знакомым с гуманными методами задержания российских преступников и прелестями милицейских "обезьянников", сутки назад над ним еще не висело обвинение в организации похищения. Теперь же, обогащенный новым жизненным опытом, великий комбинатор испытывал безмерную и невыразимую благодарность к человеку, потрудившемуся вытащить его из кутузки, несмотря на все неприятности, которые означенный комбинатор ему доставил.
   — Валерий Игнатьевич, я перед вами в неоплатном долгу! Вы не представляете...
   — Не трудись, очень даже представляю. Только не воображай, что я старался из сострадания к тебе. Я спасаю репутацию фирмы, которую ты, чертов умник, втоптал в грязь. Да, кстати, ты уволен. А что касается твоего долга, то ты вернешь мне все до копеечки, не сомневайся. Знаешь, куда мы едем? Правильно, в твой банк. Я позвонил туда сегодня утром от твоего имени и сказал, что закрываю счет. Они обещали привезти деньги к трем часам.
   Мыльник покосился на дюжего молодца справа, потом на дюжего молодца слева и усилием воли подавил в себе импульс немедленно бежать. Вместо этого он опять обратился к боссу, вольготно развалившемуся на переднем пассажирском сиденье:
   — Но у меня на счету триста тысяч баксов! Только не говорите, что вам пришлось дать такую взятку, чтобы менты меня выпустили!
   — Нет, конечно. На взятку ушло десять тысяч. Девяносто я возьму в качестве компенсации за моральный ущерб. А остальные двести ты передашь Валентине Ковалевой. Сотню — чтобы она забрала из милиции заявление, и сотню — чтобы согласилась продать свою землю фирме за ту сумму, которую я выделил на покупку с самого начала, до того, как ты, поганец, соблазнил меня своей гениальной комбинацией. Я договорился, что мы подъедем к ней...
   — Но ведь вы одобрили мой план! — взвыл Мыльник, перебив бывшего босса.
   — Ничего подобного! — бросил тот через плечо. — Ты просто убедил себя, что я его одобряю. А я с самого начала говорил тебе, что люди — не пешки. Если уж тебе приспичило считать жизнь шахматным турниром, рассматривай их хотя бы как противников за шахматной доской. И помни, что противника нельзя недооценивать. Противник, в отличие от пешек, не станет ходить так, как тебе нужно, просто потому что тебе этого хочется.
   — Ладно, ладно, пускай я во всем не прав! Но имею я право — за триста-то тысяч! — хотя бы узнать, в чем ошибся? Допускаю, что дело в негодных исполнителях, что Шурик скверно сыграл свою роль и насторожил девицу, но замысел-то был...
   — ...Нежизнеспособным по сути, — закончил за Мыльника Валерий Игнатьевич. — Ты с самого начала решил, что если девушка закончила школу с "тройками", не обзавелась друзьями, любовниками, семьей и довольствуется мытьем сортиров, то ее умственные способности не превышают нижней границы нормы и манипулировать ею будет проще, чем телевизором с пульта дистанционного управления. И два семестра психологических курсов, дипломом которых ты так кичишься, не надоумили тебя, что человек, стоящий у подножия социальной лестницы, не обязан быть дураком. Что существуют люди, которые просто не приспособлены к конкуренции, робкие, замкнутые, неуверенные в себе. Но при этом УМНЫЕ! И напрасно ты, нейролингвопрограммист хренов, грешишь на Шурика. Ковалева встретилась с ним, уже зная, что он и участковый связаны с ее преследователем. Встретилась не для того, чтобы искать спасения, а для того, чтобы понять, за чем охотится противник, и выработать стратегию защиты. Она сделала тебя, Мыльник, понимаешь?! Сделала, как распоследнего недоумка, несмотря на все твое самомнение и все твои дипломы. Она учла даже, что за ней могут следить, и проскользнула к телефону через подсобку, когда ее никто не мог видеть.
   — Но ей некому было звонить! — закричал раздавленный унижением Мыльник. — Я точно выяснил, что у нее нет связей, которые могли бы поставить операцию под угрозу. Как ей удалось натравить на нас СОБР?
   — Самым простым на свете способом, умник — за деньги. Ковалева позвонила своей бывшей начальнице, которая, в отличие от тебя, не считала ее слабоумной. Рассказала свою историю, поделилась выводами, объяснила, что собирается спровоцировать злодеев на нападение, и попросила обратиться в детективное агентство с хорошей репутацией. Девушка предупредила, что, если ее догадка неверна и участок не вырос в цене, то отдать деньги она сможет не скоро. Но начальницу — вот чудачка-то, а? — в первую очередь беспокоила безопасность Ковалевой, и она ничтоже сумняшеся заплатила детективам. Частным сыском у нас, как тебе известно, занимаются бывшие менты с хорошими связями. Они мигом вычислили обе твои засады и подключили ОМОН. Согласись, Мыльник, красивая получилась партия. Пускай блиц, зато какой драматичный! Скромная уборщица ставит гроссмейстеру мат в три хода. Чем не газетный заголовок?
  
  2008

Оценка: 6.73*80  Ваша оценка:

Раздел редактора сайта.